Nakleyka Georgievskaya lenta 3 19h24 sm 591041d5d3f29Соколова (Бекряшева) Фаина Александровна
Родилась 9 января 1936 года в деревне Кузнецово (ранее - Голодаево) нынешнего Шемогодского сельского поселения Великоустюгского района.

Почти полтора года, с апреля 1943-го по август 1944-го, в Великом Устюге работали два эвакуационных госпиталя. Так как на момент открытия кадров для новых учреждений не хватало, недостающих работников набрали среди местного населения. Устюжане пополнили прежде всего ряды среднего медицинского и обслуживающего персонала. Была среди них и маленькая девчушка Фаина, которая вместе с матерью, Ольгой Дмитриевной, и старшей сестрой Антониной стирала белье для раненых солдат.

На момент, когда она переступила порог эвакогоспиталя за первым узлом грязного белья, ей было всего восемь.

Вот собственный рассказ Фаины Александровны о событиях далеких военных лет.

««...- Девки, лезьте в машину, подтаскивайте их к борту», - говорит мама, и мы с Антониной забираемся в кузов «газика», чтобы помочь спустить раненых на землю.

Соколова Бекряшева ФВижу: лежит здоровый дядька, ревет, нечеловеческим голосом кричит: «Мама, мама!..» Понять ничего не могу: почему он такой большой, а словно маленький, маму гаркает? На всю жизнь запомнила эту картину. Уже потом мать объяснила, что они ранены, что им очень больно...

Бойцов мы хватали за шинель, подтаскивали к открытому борту, внизу их принимали на носилки и несли внутрь здания. Раненых к нам везли много, особенно из Ленинграда. Поездами привозили на станцию Ядриха, оттуда на бортовых машинах к нам, в Устюг.

На фронте солдаты могли месяцами не мыться, негде. И по дороге в госпиталь за ними никто особо не ухаживал. А тут привезут и ведут в баню. Грязное белье нам отдают. У иного раненого в кальсонах и гной, и кровь, и моча... Отсчитают нам по 50 кальсон, рубах, полотенец чешуйчатых, 100 простыней, мы их вяжем в узлы - и домой, стирать: узел спереди, узел сзади. Через весь Устюг в Кузнецово. Зимой по реке по льду, летом - в лодке. Дома замачивали белье в большие бочки из-под рыбы. Сутки — это «добро» квасится, а по избе такая вонь идет! Мы ревем: «Мама, душно!», она нам в ответ: «Девки, а что делать? Надо как-то на хлеб заработать, мы и так голодуем. Завязывайте носы платками».

Стирали щелоком, мыла давали мало, а порошка в помине не было. Мыло из-под полы меняли на хлеб. Мать пошлет иногда в город на базар: «Пойдите, девки, продайте кому-нибудь». Постоянно боялись, что поймают, заберут за мыло. Повезет - дадут за кусок мыла буханку хлеба.

Мне обычно доставались чешуйчатые полотенца. Мама отберет полсотни штук и зовет: «Фаинка, иди стирай». Стою над корытом, пальцы до крови истерты, щелоком кожу обжигает... Плачу, но стираю. Есть охота, разве тут до рук?

Полоскали на Двине под берегом, там была сделана махонькая прорубь. Мать полощет, а я фонариком свечу, или наоборот. Никаких перчаток не было, на руках лед намерзнет. Брали бидончик с горячей водой: одна рука замерзла - ее в бидончик опустишь, погреешь, потом другую. А ломит потом как, когда пальцы от холода отходят, - ревешь от боли.

В избе под потолком отец веревки натянул, на них белье сушили. Воду греть, печки топить - дрова нужны. По реке гнали моль (лес в плотах), мы возьмем багор, вытащим несколько бревен, распилим их на кряжи, в кучу сложим, а ночью на плече в угор домой таскаем. Дома прячем дрова в подвал, под мост, чтобы никто не заметил. Десятник Хохлов как-то сказал матери, что мы и так больше нормы дров заготавливаем, а она оправдывается: «А как нам жить, как воду греть? У меня ведь дети с голоду умрут». Десятник закрывал глаза, советовал прятать дрова лучше, чтобы в случае проверки не нашли.СоколоваБекряшева Ф.А

Высушим белье, начинаем гладить. Вшей в кальсонах тьма накопится, да такие толстые! Ведешь утюгом по шву, от них только треск стоит. Кастелянша, принимавшая чистое белье, обязательно всегда все складочки, рубчики тщательно проверяла. Бывало, мы недосмотрим, и некоторые комплекты приходилось перестирывать.

Всегда были в работе. На сон времени не оставалось, да и не уснуть на голодный желудок.

Денежку получим, в столовую идем. Там нам наливали суп из капусты, даже не суп, а просто водичку от зеленых листьев, кусочек хлеба дадут, мы и рады, хлебаем. Всегда голодные... Дома есть совсем нечего, на огороде в военные годы почему-то ничего не родилось. Даже траву клевер - для лошадей сторожили, людям не давали: если объездной поймает в поле, плеткой так настегает...

Жили очень бедно, на всю семью - два сапога разного размера да пара валенок. Порой за пайком пойдем в город, шали нет, так закутаемся полотенцами, чтобы потеплей было.

С сестрой после работы, уставшие, ходили в Устюг за хлебом, тогда давали буханку в руки. С вечера вставали в очередь, все на ладошках записывали, какой он по порядку. Всю ночь приходилось выстоять. Как магазин откроют, так по головам и полезут - мужики, ребята, кто посильней! Мы девчушки маленькие, нас прижмут, мы заревем, на нас внимания никто не обращает. Дадут хлеба, мы быстрей домой. Пока из магазина до своей деревни бежим, все съедим.

Когда соберемся снова за бельем, мать учит: «Надевайте платьица с кармашками». А в кармашки нам раненые то сахаринку положат, то хлебушка.  Бойцов ругали за это, потому что их готовили быстрее снова на фронт, сахар им самим нужен был, чтобы скорее поправиться.

Потом прачечную оборудовали в самом госпитале, мы стирали там, полоскали на Сухоне.

В 44-м году госпиталь расформировали. Сказали, что его переводят в другое место. Как жить дальше, как на хлеб зарабатывать? Стали стирать для ремесленного училища, для семьи его директора.

Узнали, что война закончилась, когда в Устюг пришли. Видим: люди хлеб из магазинов, как дрова, охапками домой несут. Мы тогда тоже полный ларь на сеновале натаскали. Продавцы нам говорят: «Не берите столько, война закончилась», а мы не верим: вдруг хлеб сегодня есть, а завтра его не будет?

Сейчас, когда по радио или телевизору услышу про войну, сразу выключаю. Тяжело на душе становится, как вспомню, через что нам пришлось пройти. Слезы наворачиваются. Сколько у нас людей в деревне тогда умерло! И деревня в народе Голодаево зовется, это на бумагах - Кузнецово. Я не знаю, как мы тогда выжили...»