lentaОпалев Юрий, г. Великий Устюг

Годы моего не самого раннего детства затерянными знаками бытия остались там, на стылых кварцитовых песчаниках, среди бесконечных темнохвойных лесов. В ранешние времена до потаенной той земли мало кто и хаживал, потому как до самого Урал-камня на востоке и Печерской железной дороги на севере тореных дорог там не бывало. Однако земные тайны открываются всегда неожиданно.

В тридцатые годы прошлого века неприютная земля подарила людям богатейшие месторождения тяжелой черной нефти и титановых руд, и суждено было тому краю стать незримым перекрестком людских жизней и судеб. По северной железной дороге покатились теплушечьи эшелоны, и тысячи заключенных через таежное заозерье проложили дороги.

Прошли годы. Люди, ломами и кирками сокрушая миллионнолетние кристаллические породы, добурились до тайных карманов земли, заполненных тяжелой тягучей нефтью. Ее так потом и назвали - «черная кровь земли». А мать-земля брала за свою кровь дорогую цену. Зэки построили здесь глубинные шахты и оставили на холодных камнях отвалов бесконечную вереницу скорбных своих жизней, обращенных в разметанную ветрами лагерную пыль.

Но в те годы началась Великая Отечественная война, и страна за ценой не стояла...

Всех дерзнувших выйти в тот край природа пытала сорокаградусными морозами, бесконечной круговертью колючих вьюг, несущихся куда-то под мерцающими столбами северного сияния, да жутким, унылым разноголосьем волчьего воя. Там, под материковой кренью, таились несметные кладовые земли, а потому над ними вырос шахтинский поселок Ярега. Мне вспоминается часто это название, и веет от него доселе и таинственными таежными былями, и какой-то диковатой нерусскостью, и извечной нераскрытостью тайн...

Средь шахтных терриконов вытянулись многоквартирные бараки в щербатой серой штукатурке, с клюнувшими к земле тесовыми заборами. Средоточием цивилизации и жизненного устроения стояли отдельные бараки с кумачовыми вывесками: «клуб», «столовая», «баня», «поликлиника». Единственным двухэтажным строением у самой лесной опушки маячила наша серенькая школа. Вот там на острие жизненных свершений в пору сталинских пятилеток и оказалась наша семья, а среди чахлых лиственных насаждений, одноцветных клумб да деревянных мостков-тротуаров и приютились самые благодатные и самые сокровенные отрезки человеческого бытия - годы моего детства.

Друзей в поселке у меня было много, и мы все жили при безраздельной свободе и нравственном раскрепощении, потому как многие родители с распятыми на политических статьях именами, сосланные в места эти отдаленные, день и ночь трудились во искупление своих прегрешений перед всемогущим Кодексом и воспитанием своих чад занимались мало. Нас воспитывала улица... Школьные каникулы были особенно благодатной для того порой.

- Эй, ребцы! Айда шухерить! - взывал ватажник.
- Аида! - пищали малолетние сорванцы с соседних дворов.

Обыкновенно мы собирались поутру на перекрестке дорог, по которым бесконечной вереницей шли на железную дорогу автоцистерны с нефтью, и соображали: как провести день? Велосипедов - нет, футбольного мяча тоже…

- Пошли морковку тырить на подсобное, а?
- Не-е! Тырить надо, как стемнеет!
- А че теперь делать будем?
- Айда за клуб, в «жопаря» играть? Там и покурим.
- Айда! Там и поматюкаемся, как большие мужики!.. А у тебя папиросы есть?
- Есть, у папки стырил, а у тя спички есть?
- Есть!

Потом долго мы гоняли выстрелами из спичечных пугачей сверстниц, а вечером дружной ватагой отправлялись «тырить» морковь с общественных грядок. Суровый фронтовик и здоровенный шахтер дядя Спиря однажды и изловил нас на этих грядках. Он вытряхнул из каждого ворованную морковку, за шиворот поставил в шеренгу и сообщил:

- Слушай суда, сорванцы. В другой раз поймаю на этом деле - как следно быть выдеру каждого, и пусть меня потом хоть посодят!

Вот так и катилась сама по себе наша отроческая жизнь-житуха, раскрепощенная от докучливого морального «оберега». Однако окончательно не сделаться уличными сорванцами нам помогло неожиданное жизненное обстоятельство.

В поселок приехали новые люди, и среди них - малозаметная, тихо утаившаяся, замершая в изломе судьбы семья. Отца в ней не было, а всеми семейными делами дома правил смурной и по всему лицу отмеченный багровеющими шрамами войны сивобородый дед. На улицах поселка он появлялся в неизменной линялой душегрейке с орденом Красной Звезды и партизанской медалью. Его так и звали - дед Зозуля. Статная молодая женщина, улыбчивая и добрая, была его дочерью, а русоголовый, с аккуратным чубиком мальчишка, которого звали Шуриком, - его внуком. Они жили в соседнем бараке.

Летняя пора каникул подходила к концу, морошковые перелески рдели рябиновым листом... Мы с Шуриком сделались большими друзьями и как-то стали удаляться от ватажного общества сверстников. Дед Зозуля неожиданно оказался неустанным и строгим, и добрым нашим попечителем.

-  А ну, малые, бери лопаты и идем у лясы!
-  Зачем в лес-то, а, дед? - с удивлением хлопал глазами Шурик.
-  Бярозку, рабинку выкопаем да у зямлю у наших вокон и посадим. Не голо и будет.

После похода с дедом Зозулей мы с Шуриком, сопя носами, долго окапывали насаженные деревца.

- Шурик, а Шурик! А чего дедка твой так интересно говорит, и слова у него непонятные какие-то?

Шурик притянул меня за ухо к себе и взволнованно запыхтел:

- Он приехал к нам из Белоруссии. Там все так говорят! А на войне был партизаном. Знаешь, сколько они поездов немецких с танками да пушками взорвали - у-у! За это его орденом и медалью наградили! После войны егерем работал, у него и малокалиберка есть, и штык немецкий трофейный!
- Шурик! А папка твой где, на войне погиб?
- Не-е...

Шурик вдруг замолчал, и глаза его наполнились нежданной детской слезой.

-  Отец от нас отказался еще в Ленинграде, когда маму несправедливо хотели засудить. Он испугался и нас предал! А нас выслали сюда. Вот и живем мы теперь одни - я, мама и мой дед. Он обещал меня научить стрелять из винтовки, когда в лес пойдем!
-  А меня возьмете?
-  А как же, обязательно возьмем!

Наше детство прошло совсем недалеко от минувшей войны, и случилось так, что первым урокам жизненной правды нас с Шуриком учил партизан дед Зозуля.

Прошли многие десятилетия, но удивительное чувство прикосновения нестойкого детского духа к страшным картинам былой войны, открытым дедом перед неискушенным взором, наверное, не оставит меня до самого конца моей земной доли...

Там, в поселке, среди маленьких детских радостей самой главной была та, когда на день рождения Шурику подарили настоящее духовое ружье! Дома за уроками я каждый день с удвоенной скоростью скрипел чернильным пером в тетради по чистописанию, а едва закончив надоедливые строки, бежал к другу и, замирая, прикасался к новенькому блистающему сизой воронью ружью.

«Бах-бах-бах!» Выстрелы наши звучали долго, а фанерка на заборе оставалась целехонькой.

-  Та хто же так стреляет, так вы хоть дзень палите, а толку не будет!

Дед Зозуля неторопливо выбил из трубки остатки табака и вскинул ружье:

-  От, глядзи, как надо!

«Бах!» - и спичечного коробка на заборе как не бывало.

- Дед, а дед? Научи и нас так же, а?

- Ладно, научу! Я ж усю войну снайпером да подрывником змогался!

После дедовых уроков по стрельбе мы с Шуриком на другой день решили поиграть в партизанских снайперов. Из непропеченного мякиша огромной буханки черного хлеба мы налепили фигурки немецких солдат со свастикой, расставили их среди пожухлых стеблей кочкарника и открыли огонь по воображаемому противнику. Хлебные фигурки разлетались одна за другой.

-  О, гляди, есть один!
-  И у меня есть!
-  Ура-а!

В тот же миг я почувствовал, как ухватистая рука, взяв за шиворот, отделяет меня от земли.

- А ну, идзите сюда, вояки!

Обезоруженные и обескураженные, мы с Шуриком были усажены на лавку, а дед принялся старательно выгребать в короб куски растерзанного хлеба, и я неожиданно увидел, как дрожат его руки...

-  Да хто ж научив вас так над хлебом издеваться, а?!

Дед Зозуля присел с нами на ступеньки крыльца и долго молчал, должно быть, подбирая нужный инструмент к настрою детской души. Среди былых его рассказов о правде и лжи, о чести и совести, о смерти и бессмертии нас с Шуриком в те минуты по-особенному поразил еще один рассказ - о горьком хлебе...

...Это было в августе 1943 года. После разгрома немцев под Курском советские войска развивали свое наступление на запад. Командир номерного партизанского отряда, в котором воевал дед Зозуля, получил задание - уничтожить эшелон с хлебом, угоняемый в Германию.

Затаив дыхание, мы с Шуриком слушали деда:

-  Ноч была цямна-цямнусенька. Выехали на трох конях - я, дядько Лявон, Навум, Хвэдор та Николка.
-  Дед, а Николка - мальчик?
- Сиротка у нас у отряде был. Он много раз с нами на подрыв поездов ходил. Вы помоладзей его чуток. Гярой! ...У полноч были на месте. Добрый заряд под рэльсы заложили да зямлю стали слушать, эшелон немецкий ждать!..

Старый партизан долго рассказывал нам о том, как перед рассветом багрово осветилось небо от взрыва, как встали на дыбы и загорелись вагоны с хлебом и как под огнем партизаны все-таки смогли вытащить и погрузить на телеги несколько обгорелых мешков с мукой.

- Еды-то у отряде у нас не было. Батько и приказал добыть с тех вагонов хлеба да бульбы.

Потом, отчаянно нахлестывая лошадей, партизаны уходили от погони по потаенному лесному проселку, и где-то там, позади, грохнули вдруг на весь лес два последних гранатных взрыва - то дядько Лявоп и Николка подорвали себя вместе с немецкими мотоциклистами.

- Потому хлебушко горький тот мы и сумели до отряда довезти. 3 тем и жили, и воявали! А Николушку да дядьку Лявона схоронили мы у трех вяликих дубов у самом густом лесу! Вот так на войне люди за тот хлеб жизнь свою у зямлю поклали... Берегите яго, и пусть он никогда не станет для вас горьким!

Я почувствовал, как жесткая ладонь деда тихо притронулась к мягким спутанным кудряшкам моей головы...

Вот и все, добрый мой читатель! Я ставлю точку в конце моего рассказа, но остаюсь в каком-то тягучем плену у унылых дум: ведь столько лет прошло, но почему же хлеб наш для простого русского человека до сей поры остается горьким?