Nakleyka Georgievskaya lenta 3 19h24 sm 591041d5d3f29Касаткин Вениамин Павлович
Родился в январе 1942 года в Великом Устюге.

В коллективизацию наше большое трудолюбивое семейство кожевников и каталей валенок раскулачили и отправили в ссылку в Великий Устюг. Отец, Павел Дмитриевич, был талантливый механик и до войны работал на автопредприятии, потому до 1942 года был на брони. Когда обстановка на фронте стала тяжелой, его, как и многих специалистов, отправили на передовую.

 Когда я появился на свет, мать, Анна Александровна, уже воспитывала сына Юрия, дочь Тамару 1932 года рождения, сына Геннадия 1939 года. Тяжелая доля досталась матери. До войны она работала с отцом на катавалке. Война изменила все, в Устюг стали поступать раненые, мать стала работать в госпитале - стирали бинты, белье. Тогда свирепствовал тиф, мама заразилась, долго болела. Отец после многочисленных ранений лечился в разных госпиталях Пятигорска, официально его записали убитым, но он выжил. Мама успела его дождаться, но в том же 1945 году умерла.

В войну умер и мой старший брат Юрий, 11 лет от роду. Сестру в 14 лет отправили работать на Красавинский льнокомбинат.

Отец устроился на Великоустюгский хлебокомбинат слесарем. Вместо зарплаты тогда выдавали бумажки - облигации государственного займа на восстановление народного хозяйства.

Мы оказались предоставлены самим себе. Питались кое-как. Спали дома на полу: матрасик из соломы и подушка такая же. Улица стала воспитателем. Одежонки никакой, штаны из мешковины с лямкой через одно плечо и рубашонка. Обуток никаких не знали. Босые ноги трескались, становились жесткими, как сапоги, не отмывались от грязи.

Весной чуть-чуть растает снег, обнажатся от снега поля, как мы уже там, ищем мерзлую картошку. Оботрем ее о штанишки от земли, и в рот. Казалось - вкуснятина! Даже сейчас, когда иногда прохожу мимо силосных ям и слышу запах выбродившегося «спелого» сена, то у меня текут слюнки... Чую такой приторно-сладковатый запах, как от лепешек из полусгнившей картошки.

Как только солнце по-настоящему пригрело и полезла на припеке трава, бежишь в поля, где растут пистики (полевой хвощ). Оказывается, пироги из них - объедение. Откуда, спросите, мука? Она выхлопывалась из мешков и потому называлась высевками. Отцу на работе давали мешки для стирки (и это была особая льгота), а мы дома хлопали их и затем просевали получившийся продукт. А когда вода в реке прогревалась, с утра и до вечера мы там ловили рыбу и затем ее сушили, чтобы в зимние стужи сварить простое блюдо типа кашицы.

На правом берегу напротив площади находились так называемые Ивашевские пески (перед деревней Ивашево) - здесь колхозники сажали горох или турнепс. Ватага сорванцов, этак человек с десяток, втихаря пробиралась в трюм паузка и переезжала на ту сторону, а там ребята, как воробушки, выскакивали на ходу, и в воду. И налетали на поля, лишь бы набить живот какой-нибудь едой. Конечно, полевые сторожа тоже не дремали. Их охранял объездчик на коняге. Он, когда не мог приблизиться, стрелял по нам или горохом, или солью из ружья...

Всяческими путями добывали мы себе пропитание. Там, где сейчас находится спортзал ГОВД, были склады зерна. Двери были щелеватые, так мы пальчиками нагребали зернышек в карманы.

Зерно хранилось и в городских церквах. Там маленькие узкие «слуховые» окна не закрывались. Мы делали пирамиды из трех человек, залезая друг другу на плечи, и проникали в эти «бойницы». Затем набивали карманы зерном. Конечно, мы рисковали. Если бы нас поймали, то могли бы быть неприятности... Но, конечно, на сиротскую шпану по большому счету никто не обращал внимания...

Возделывали целину, садили картофель. Изредка бегали в деревни Перемилово, Затыкино, Курилово. А в Курилове знакомая Таисья подкармливала нас то молочком, то обратом, хотя у самой было шестеро ребят мал мала меньше.

Кормиться было надо, и хорошо, что у отца были золотые руки! И мы тоже долгими зимними вечерами при свете коптилки, воткнув в стол напильник или нож, теребили паклю. Судоремонтный завод - «Нацфлот» - поставлял надомникам смоляные тросы, дома их рубили, затем крепили за напильник, раскручивали трос и теребили, распушали, делали его мягким, как пакля. Этой паклей затыкали швы и щели в деревянных судах.

Однажды отец решил хоть какую-то часть семьи обуть в катанки, выписал откуда-то из Сибири овечьей шерсти. Дома мы специальными «щетями» чистили ее от репья и всякого мусора. Мыли затем, валяли-катали вальками, набивали потом на деревянные колодки и сушили. Правда, этот «бизнес» у нас не пошел. На рынке «блюстители закона» из местного отдела НКВД заметили наш товар. Продажа валенок считалась спекуляцией. И вот пришли описывать наше крошечное «богатство». Не найдя ничего ценного, эти церберы решили описать единственный самовар с мятыми боками.

Мне, малышу, очень не понравилась физия самого ретивого «блюстителя». Она лоснилась, щеки горели румянцем, во рту светились золотые зубы. Так вот, мне так стало жалко единственного самовара, что я заревел навзрыд, застучал ногами и кулачками по столу, наговорил ему всего. Сбежались соседи, стали «ублажать» энкаведешника, говоря, чтобы он на меня не обращал внимания, мол, я ненормальный... Уговорили сообща, и самовар оставили, но пришлось моим родным заплатить штраф...

Я подрос, отдали в 9-й садик, затем в 1-й. Вот и школа. Днем учишься, ночью стоишь в очередях за хлебом. Жили бедно, но работали как волы. Отец брал нас в лес сучкорубами. Сам он со второй женой Екатериной пилили лес. Пришлось в малолетстве с барж таскать кирпичи, за тысячу сразу платили 25 рублей; выгружали уголь, сахарный песок-сырец. Чистили котлы от полуды на хлебозаводе. Делали это так: нам давали фуфайки, шапки-ушанки, очки, валенки, переноску, зубило, молоток, привязывали нас веревкой, и вперед. Люки маленькие, взрослым не залезть, жара неимоверная, через 15-20 минут работы тебя уже вытаскивают, чтобы не изжарился. И так целый день.

На лошадках из плотов таскали лес в штабеля, чистили крыши домов от снега, тоже платили по 25 рублей. Помогали колхозам в уборке сена, картофеля, льна, садили кукурузу, капусту. Так проходило наше детство. Река и лес кормили нас.